Один хороший друг недавно спросил, как я переживаю то трудное, что приносят клиенты на консультации. Я, говорит, когда к вам в центр приезжаю, прохожу мимо твоего кабинета и вижу коробку с бумажными платками на сундуке, каждый раз задаюсь этим вопросом.

Я на автомате ответила, как обычно отвечаю на похожие вопросы: не пропускаю это в себя и не вживаюсь. А потом подумала, что это не очень точный, не очень честный и не очень продуманный ответ. Во многом он вырос из самой разной учебы, на которой нам говорили: помогающий практик должен сохранять нейтральность.

Задумалась. Для меня это уже какое-то время назад перестало быть про нейтральность.

Чужая боль меня все равно касается. Даже так: я разрешаю себе быть затронутой чужой болью. Хотя бы потому, что без касания нет контакта.

Это очень важно, когда другой, такой же живой человек, видит боль и выдерживает ее. Девять месяцев назад я писала в блоге: «Когда человек с травмой видит, что другой тоже видит и не разрушается, происходит что-то важное. То деформированное, страшное и исключенное становится видимым и выносимым. Оказывается, что может быть так, когда можно не прятать. Оказывается, можно признать право исключенного на существование. И переживания по этому поводу тоже».

И здесь мне кажется очень важным, как смотреть на это страшное.

А смотрю я на него… с интересом. Я хочу его услышать.

Я всегда остаюсь на стороне клиента. Но хочу услышать и понять проблему тоже.

Этот интерес может быть разный. Он может идти рука об руку с поддержкой. Эмпатией. Анализом. Состраданием. Вовлеченностью или отстраненностью. Добротой. Это зависит от того, кто пришел на сессию, с чем, в каком состоянии, что сейчас хорошо и для человека, и для ситуации.

Но какую бы линию поведения я ни выбрала, интерес остается неизменным. А там, где есть интерес, появляется пространство — между мной, клиентом и его проблемой. В этом пространстве можно расположить свои чувства, мысли и состояния. А где есть пространство, возможна дистанция. И вот из жертвы проблемы человек превращается в исследователя.

На сессии я задаю иногда вопросы, ответы на которые кажутся клиенту очевидными. Но вот он начинает отвечать и вдруг через призму моего вопроса смотрит на ситуацию иначе. А и правда что, почему это так? И зачем? Каким оно мне кажется? Что на самом деле происходит?

На некоторые важные вопросы мы привыкли отвечать автоматически. (Ну вот как я на вопрос: «А как ты с этим справляешься?»). И на важные стимулы порой реагируем автоматически: вслед за стимулом сразу же включается страх, обида, злость, разочарование… Человек начинает ассоциировать себя с проблемным состоянием и интернализировать его, делать частью своей идентичности. «Я жутко тревожный», «я неуравновешенная», «я неудачник».

Пока мы чувствуем проблему как часть себя, единственным решением видится что-то делать с частью себя: бороться, например, менять или вообще отсечь и забыть. Стоит вынуть проблему из себя и расположить ее неподалеку, как что-то начинает меняться. Появляется дистанция и понимание, что ее можно регулировать. Появляются отношения между человеком и проблемой.

Отношения хороши тем, что это не приговор. Их можно устанавливать и переустанавливать. И даже прекращать.

Пожалуй что, нет, я не то чтобы не пропускаю тяжелое через себя. Скорее, так: я нахожусь по ту сторону границы боли. И это важно. Потому что когда человек видит кого-то, кто по ту сторону границы, он понимает: есть эта граница, и есть то, что за ней. Что-то, что не боль.

Даже если человек на днище эмоционального ада и туда нужно спускаться, потому что голосом не дозваться и даже не дотянуться, я там не остаюсь. Я рассказываю, что здесь проходимо. Нелегко — ага, бывает очень нелегко. Но проходимо, черт возьми!

А когда делаешь шаг, возникает пространство на длину этого шага. И вот на ад смотришь уже через плечо. А потом и вовсе из того места, что за границей.

И можешь выбирать туда не возвращаться.

Елизавета Мусатова